Проект Лимфа. Журналист.

Андрей Алексеевич Облонский отчаянно тосковал по родине. Попав в первую волну эмиграции, стоя на палубе теплохода «Барклай», уходящего из Петрограда во Францию, состоявшийся публицист и критик имел на руках небольшой багаж из двух чемоданов, с десяток книг, перевязанных толстой суровой бичевой, да стопку собственных произведений, которые собирался публиковать за рубежом.  Ни семьи, ни регулярного дохода у Андрея Алексеевича на тот момент не было, так что покидал он Родину налегке, и было это скорее бегство.

Волна репрессий, захлестнувшая огромную страну, окрасила ее земли в красный цвет. Голодные бунты, мародерство, каннибализм, этого Облонский не застал, и за то благодарил Бога и собственное благоразумие. Однако на Родину тянуло, и, беря в руки газету, с новостями из «Красной» России, он с каким-то странным наслаждением впитывал каждую строчку, каждую букву долгожданных вестей.

Во Франции Андрей Алексеевич не задержался, и причиной тому была наглая, почти провокационная работа красных. Шок от похищения генерала Кутепова: советская разведка выкрала его прямо с проезжей части, заставила его собрать свои пожитки, расплатится с квартирной хозяйкой, и на первом же пароходе отбыл в Соединенные Штаты Америки.

Надо ли говорить, что Облонский не получил признания ни в Париже, ни в Нью-Йорке, на что искренне надеялся. Его рассказы и статьи за редкими исключениями заворачивал редактор, а порой несчастного и вовсе не пускали на порог, с подозрением поглядывая на истрепавшиеся, некогда парадные, брюки и потертые ботинки.

Ту ничтожную сумму, которую удалось заработать во Франции,  очень быстро потратил, и вскоре столкнулся с острой нуждой. Было где-то жить   что-то есть, и потому он сменил и без того скромную квартиру в две комнаты, на втором этаже доходного дома господина Бардовича на крохотную комнатку в мансарде одного из коттеджей, построенных еще Уильямом Эджеманом.

Окна мансарды, закрытые деревянными ставнями, выходили на набережную, по дощатому настилу которой любили гулять местные жители, а раздававшиеся порой крики зазывал и торговцев свежей выпечкой зачастую мешали сосредоточиться.

К тому-же, в промозглые дождливые вечера ветер с океана проникал в комнату сквозь щели, и в помещении было отчаянно холодно. Андрей Алексеевич топил печурку, пил грог, приготовленный из воды и дешевого виски, кутаясь в тонкое шерстяное одеяло, и ворочая в очаге угли старенькой кочергой, вспоминал летние прогулки по набережной, вдоль Невы, институтские шалости и бессонные ночи в Летнем саду.

Андрей Алексеевич спивался. Он не был алкоголиком, нo накатывающая по вечерам тоска заставляла руку тянуться к бутылке, и он, незаметно для себя, приканчивал ее за вечер, а поутру, хмурый и не выспавшийся, вставлял босые ноги в потрепанные штиблеты, надевал холодный пиджак, и шел в кабак на углу, где уже собиралась публика. Паб братьев Фланнаган, ирландцев, приехавших в Штаты из Лимерика в поисках лучшей жизни, гостеприимно распахивал свои двери уже в восемь утра, и страдающие «души» стягивались сюда со всей округи. Больше людей в столь ранний час собирала разве что церковь, да и то по воскресеньям, а паб братьев был полон в любой день недели. Осушив первый стакан, и почувствовав, что жизнь снова обретает краски, посетители заводили разговоры и среди пустой болтовни и досужих сплетен можно было услышать много интересного. Именно тут Андрей Алексеевич узнал о самоубийствах, отставках, громких скандалах. Сквозь пелену алкогольного опьянения всплыла старая новость о смерти Куйбышева. Все менялось в этом мире, и только Облонский похмелялся по утрам, а когда голова становилась чуть легче, бежал в редакцию газеты, где пытался пристроить свой очередной труд.

Однако образ законченного алкоголика или никчёмного человека к нему не подходил. Частенько Облонский прогуливался по ночному городу, с одной только ему известной целью. В кармане его пиджака журналиста прятался свинцовый кастет, а трость, которую Андрей Алексеевич брал с собой, имела свинцовый набалдашник.

В один из вечеров он вышел на ночную прогулку и двинулся в сторону окраин. Настроение у журналиста было паршивое: очередной рассказ был отклонен даже без прочтения, кошелек уже показывал дно, а правый ботинок дослуживал свои последние дни.

Сам того не заметив, он оказался в таком квартале, в котором ранее не бывал. Дома в несколько этажей сменились ветхими лачугами, смрад от мусорных куч и трупов животных бил в ноздри, а местное население, поглядывало на него с нескрываемым интересом кота, приметившего неосторожную мышь.

Опасность тут буквально витала в воздухе. Андрей Алексеевич поглядывал на местных жителей свысока. Ему было не жалко этих бездельников. Большая их часть просто не хотела работать, отказываясь заниматься таким простым делом как подметание улиц или чистка канализационных стоков,  считая этот деятельность ниже их достоинства, при этом разбой был в почете и самыми уважаемыми людьми были обыкновенные бандиты. Сам же Облонский, едва прибыв в Америку, чтобы не протянуть ноги с голода, почти два месяца трудился в две смены в порту, на разделке рыбы. После этой работы он перестал есть морепродукты, а едва завидев рыболовецкие суда, входящие в порт, спешил покинуть набережную: от запаха рыбы его просто тошнило.